Миф о прогрессивной роли Ивана Грозного в русской истории прочно сидит в наших головах. Это потому, что со времен Сталина основные исторические концепции не пересматривались, несмотря на всякие новые веяния. А Иосиф Виссарионович этого кровопийцу просто обожал - чуял родственную душу. Ну, и, конечно, Эйзенштейн с Николаем Черкасовым много потрудились для того, чтобы сформировать в народном сознании положительный образ царя-батюшки. Фактически отца родного - строгого, но справедливого.
На самом же деле Иван оставил после себя выжженное поле - страну абсолютно нищую, до последней степени разоренную и навсегда запуганную.
Иван царствовал ровно пятьдесят лет. И вот что получилось в итоге.
Население страны сократилось втрое, пять шестых пашни не засевалось. По образному выражению историка, села и деревни походили на громадные кладбища, среди которых кое-где бродили еще живые люди…
Что можно отнести к положительным результатам царствования? Взятие Казани. Но она была уже так слаба, что никакой угрозы не представляла и сдалась легко. Угрозу представлял Крым, но его, если помните, завоевали только при матушке-Екатерине.
Укрепление верховной власти. Ну да, и знать, и простолюдины с тех самых пор стали бояться царя до дрожи в коленках. А ежели потом попадался какой “неправильный” государь, который не казнил всех подряд без разбора, его откровенно презирали за слабость - мол, тряпка он супротив Иоанна Васильевича… При том-то никто пикнуть не смел.
“Пиканье” у нас в России стало считаться смертным грехом. Это ужасней всего.
И все-таки меня радует, что даже в те времена нашлись люди, которые не молчали.
Про князя Курбского, который “от царского гнева бежал”, знают все. Как он лихо, за двадцать минут до появления в его доме опричников, махнул через стену и, что называется, козьими тропами ускакал в Литву с двумя верными слугами. Кто-то из окружения Грозного успел его предупредить об аресте, а кто - навеки осталось тайной. Ни сам Курбский, ни слуга его Василий Шибанов, который доставил Грозному первое послание князя, ни разу на этот счет не раскололись. Молодцы! А то бы сидеть другу князя Андрея на колу.
Курбского, кстати, часто упрекают - мол, вот, простой мужик Васька Шибанов настолько верен был ему, своему господину, что все пытки вытерпел и безропотно смерть принял (Грозный, разумеется, приказал пытать и казнить гонца), а знатный боярин Курбский своему господину, Иоанну Васильевичу, изменил. Не захотел на казнь идти. Ну что тут можно сказать? Видимо, Курбский для своих слуг был гораздо лучшим господином, нежели Иван Грозный - для своих. За хорошего человека можно и умереть, верно? А за всякого гада, который сам норовит тебе башку оттяпать, - еще подумаешь…
Известно, что первое письмо Курбский написал в придорожном трактире, едва миновав литовскую границу. Но об этом лучше, чем Алексей Толстой, не расскажешь:
…И пишет боярин всю ночь напролет.
Перо его местию дышит.
Прочтет, улыбнется, и снова прочтет -
И дальше с поспешностью пишет.
Ах, хорошо! Я прямо ощущаю себя иногда на месте Курбского - щас я тебе, сволочь, все скажу! За все годы молчания отпишусь.
Считается, что в полемике, которая началась с этого момента и стала интереснейшим событием русской литературы, победил Грозный. Ну, это с какой стороны посмотреть. Курбский выступил как публицист - ярко, коротко, остро и строго по существу. Без всяких там “ля-ля тополя”. А Иван Васильевич явил себя прямо-таки великим писателем земли русской. Не зря в детстве тыкал в книжку пальчик. Со слезой ответил, с причитаниями. Рассказал и про свое несчастное детство, и про бояр-изменников, и даже про какие-то душегреи, которые князь Шуйский якобы украл у его отца, не забыл. На что Курбский язвительно заметил в ответ - ты похож на старую бабу со своими дурацкими душегреями, плетешь, что ни попадя… Но, в общем, писательский дар Грозного несомненен - если бы он в своей жизни только писаниной ограничился, цены бы этому человеку не было!
А второй человек, который осмелился вступить в спор с возражениями с грозным царем, был митрополит Филипп. Эта фигура в русской истории, конечно, удивительная. Других таких просто не было.
Филипп (в миру Федор) происходил из древнего рода бояр Колычевых. В молодости он в самом деле принял участие в заговоре князей Старицких, и когда стало ясно, что дело провалилось, бежал на север, в сторону современной Кеми. Неделю думал, что ему теперь делать, а потом решил постричься в монахи. Тем более что по соседству, через неширокий пролив, располагалась Соловецкая обитель. 27 лет прожил Филипп на острове, прошел путь от простого монаха до игумена, превратил зачуханный деревянный монастырь в неприступную каменную крепость с храмами, которые стоят до сих пор, и системой озер, соединенных каналами - у него на Соловках, представьте себе, монахи в 16-м веке пользовались водопроводом и теплым ватерклозетом. Фантастика! Ну, а про духовные подвиги Филиппа я вообще молчу - недаром же его причислили к лику святых.
Так вот, Грозный вызвал Соловецкого игумена в Москву и предложил пост митрополита. От таких предложений не отказываются, и Филипп согласился. А дальше нашла коса на камень. Филипп, будучи человеком в высшей степени гуманным и прогрессивным, не мог спокойно смотреть на те ужасы, что творились в столице, да и во всей стране тоже. На все эти бессмысленные казни, на отморозков, выражаясь языком современным, опричников…
И однажды душа не вытерпела. Филипп отказался благословить карательный поход царя на несчастный Новгород. “Лучше умереть, - сказал он, - чем в сане священника терпеть беззакония сего ужасного времени”.
Его тут же стащили с амвона, связали руки его же епитрахилью и заключили под арест. А ночью Малюта Скуратов по приказу Грозного задушил его в келье.
На этом я заканчиваю писать про Ивана Васильевича. Не могу - злюсь еще почище Курбского.
